Ворон (По/Андреевский)/ДО

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к: навигация, поиск
Yat-round-icon1.jpg
Воронъ. (Поэма)
авторъ Эдгаръ Поэ, пер. Сергей Аркадьевичъ Андреевскій
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: The Raven, 1845. — Изъ цикла «Стихотворенія. 1878-1885.». Опубл.: 1878[1]. Источникъ: С. А. Андреевскій. Стихотворенія. 1878-1885. — С.-Петербургъ: Типографія А. С. Суворина. Эртелевъ пер., д. 11-2, 1886. — С. 268-278
Ворон (По/Андреевский) въ новой орѳографіи


Отъ переводчика.[2]

Въ нашей литературѣ знакомились съ Эдгаромъ Поэ урывками, встрѣчаясь черезъ длинные промежутки времени съ переводами его небольшихъ разсказовъ въ періодической печати. Первые такіе переводы появились въ концѣ 30-хъ годовъ[3]; лѣтъ двадцать пять тому назадъ были сообщены въ «Пантеонѣ» (1851 г.) біографическія свѣдѣнія объ Эдгарѣ Поэ, а потому будеть не лишнимъ вкратцѣ напомнить главныя черты изъ жизни этого оригинальнаго писателя и предпослать небольшой біографическій очеркъ нашему переводу его поэмы, появляющемуся въ первый разъ.

Эдгаръ Элленъ Поэ, авторъ фантастическихъ разсказовъ, юмористическихъ сказокъ и остроумныхъ критическихъ статей, родился въ Балтиморѣ, въ 1813[4]. Вслѣдствіе разныхъ житейскихъ невзгодъ, бѣдности, мрачнаго взгляда на жизнь и общество и врожденной меланхоліи — у поэта довольно рано развилась несчастная страсть къ вину, которая свела его въ могилу на 34-мъ году жизни. Поэ скончался 4 октября 1849 года, въ своемъ родномъ городѣ, въ больницѣ, въ припадкѣ бѣлой горячки. Между событіями его жизни замѣчателенъ тотъ фактъ, что, будучи почти мальчикомъ, онъ надумалъ принять участіе въ возстаніи грековъ. Объ его приключеніяхъ на Востокѣ ничего, впрочемъ, неизвѣстно; но достовѣрно то, что онъ былъ задержанъ, за неімѣніе паспорта, въ Петербургѣ и вынужденъ былъ обратиться къ защитѣ американскаго посольства, чтобы избѣгнуть уголовной отвѣтственности по русскимъ законамъ.

Эдгаръ Поэ оставилъ по себѣ славу генія мрачнаго, но необыкновенно проницательнаго и чарующаго силой своей фантазіи. «Люди называютъ меня сумасшедшимъ», говоритъ онъ отъ имени вымышленнаго героя въ одномъ изъ своихъ разсказовъ; «но наука не рѣшила еще вопроса, составляетъ ли сумасшествіе или не составляетъ — высшей степени умственнаго развитія; — не исходитъ ли все, что мы называемъ славою и глубиною взгляда изъ болѣзни мысли, изъ особеннаго состоянія духа, возбужденнаго насчетъ отправленій обыденнаго разума? Тѣ, кто видитъ сны на яву, знаютъ, о множествѣ вещей, ускользающихъ отъ вниманія тѣхъ, кто видитъ сны только въ своей постели. Первые, въ своихъ туманныхъ видѣніяхъ, уловляютъ обрывки вѣчности и, пробуждаясь, вздрагиваютъ, припоминая, что они были на одну минуту на краю великой тайны».— Эти искреннія строки лучше всего могутъ объяснить намъ, почему въ произведеніяхъ Эдгара Поэ вымыселъ всегда производитъ впечатлѣніе дѣйствительности, и почему въ этомъ вымыслѣ всегда слышится нѣчто пережитое и перечувствованное самимъ авторомъ.

Эдгару Поэ принадлежатъ первые образцы научно-фантастическихъ и фантастическо-уголовныхъ разсказовъ, получившихъ дальнѣйшее развитіе въ произведеніяхъ Жюля Верна и Эмиля Габоріо. Путешествіе на луну, магнетизація умирающаго, электризація египетской муміи, загадочное убійство, совершённое орангъ-утангомъ, звѣрскій поступокъ маніака, который въ умо-изступленіи вырываетъ всѣ 32 зуба у своей еще живой невѣсты, находящейся въ припадкѣ эпилепсіи, похожимъ на мнимую смерть, — мрачныя исповѣди пьяныхъ, сумасшедшихъ и преступниковъ, — вотъ причудливыя тэмы оригинальныхъ повѣствованій Поэ.

Въ ряду немногихъ поэмъ, написанныхъ Эдгаромъ Поэ преимущественно въ ранней молодости, его поэма «Воронъ» пользуется европейскою извѣстностью. Мы не нашли возможнымъ сохранить въ переводѣ ея размѣръ подлинника, — и вотъ причина тому. При соблюденіи размѣра и вообще внѣшней формы англійскаго стиха мы получили бы въ русскомъ переводѣ, наприм., первой строфы поэмы такой текстъ:

 


Какъ-то полночью глухою, въ часъ, когда своей мечтою
Я, надъ книгой наклонившись, уносился далеко́. —
Вдругъ услышалъ я, смущенный, отъ забвенья пробужденный,
Стукъ неясный, монотонный въ дверь жилища моего.
«Гость», подумалъ я, стучится въ дверь жилища моего,
                                 «Гость — и больше ничего».



Не говоря уже о томъ, что, соблюдая такой размѣръ, мы должны были бы во многомъ исказить смыслъ подлинника, сверхъ того, музыка подобнаго стиха въ русскомъ переводѣ нисколько не соотвѣтствуетъ характеру поэмы — печальному и мрачному. Разница произошла отъ различныхъ свойствъ языковъ — англійскаго и русскаго. Можно ли въ самомъ дѣлѣ сказать, что вышеприведенная строфа въ русскомъ переводѣ звучитъ «заупокойнымъ звономъ меланхоліи» (un glas de mélancolie), какъ вѣрно охарактеризовалъ Шарль Боделеръ тройственныя созвучія въ поэмѣ Эдгара Поэ? А между тѣмъ размѣръ совершенно тотъ же, и весь секретъ заключается въ различномъ дѣйствіи на слухъ англійскихъ и русскихъ словъ. Въ то время какъ риѳмы: dreary, weary, napping, tapping, rapping, lore, door, more — звучатъ рѣзко, какъ удары, — риѳмы: глухою, мечтою, смущенный, пробужденный, монотонный и т. д. дѣйствуютъ мягко, какъ волпы. Поэтому четырехстопный ямбъ съ короткими па́рными риѳмами — стихъ едва ли не самый грустный и монотонный на русскомъ языкѣ — показался намъ наиболѣе соотвѣтствующимъ содержанію поэмы. Въ своемъ переводѣ мы, конечно, старались передавать не столько буквальный текстъ подлинника, сколько его общее впечатлѣніе, и всегда, въ самыхъ отступленіяхъ, дѣйствовали въ духѣ пріемовъ автора.


Заимствуемъ изъ нашего предисловія къ первоначальному переводу «Ворона» (В. Европы, мартъ 1878 г.) слѣдующія необходимыя объясненія:

«Мы не нашли возможнымъ сохранить въ переводѣ размѣръ подлинника,— и вотъ причина тому. <..> Въ своемъ переводѣ мы, конечно, старались передавать не столько буквальный текстъ подлинника, сколько его общее впечатлѣніе, и всегда, въ самыхъ отступленіяхъ, дѣйствовали въ духѣ пріемовъ автора.»

Въ настоящей книгѣ мы постарались, по возможности, изгладить всѣ неловкости неопытнаго стиха, какими, естественно, грѣшилъ первоначальный переводъ, относившійся къ первому году нашего появленія въ печати.[5]


[Я] выключилъ [изъ сборника] переводъ «Ворона» Э. Поэ, какъ вещь неудавшуюся и непоправимую.[6]



ВОРОНЪ.

 


ВОРОНЪ.[7]

ПОЭМА ЭДГАРА ПОЭ.

А-лію Ѳ-чу Кони.

Когда въ угрюмый часъ ночной,
Однажды, блѣдный и больной,
Надъ грудой книгъ работалъ я,
Ко мнѣ, въ минуту забытья,
Невнятный стукъ дошелъ извнѣ,
Какъ будто кто стучалъ ко мнѣ,
Тихонько въ дверь мою стучалъ —
И я, взволнованный, сказалъ:
«Да, это такъ, навѣрно такъ.
То поздній путникъ въ этотъ мракъ
Стучится въ дверь, стучитъ ко мнѣ
И робко просится извнѣ
Въ пріютъ жилища моего;
То гость — и больше ничего».

И былъ тотъ случай въ декабрѣ.
Стояла стужа на дворѣ,
Въ каминѣ уголь догоралъ,
И, потухая, обливалъ
Багрянымъ свѣтомъ потолокъ.
Я утопить, увы, не могъ
Въ страницахъ мудрыхъ, но сухихъ —
Печальныхъ помысловъ своихъ
О той далекой, но родной,
Подругѣ свѣтлой, неземной,
Чей духъ среди небесныхъ силъ
Леноры имя сохранилъ,
Но здѣсь, исчезнувъ безъ слѣда,
Утратилъ имя — навсегда!

А шорохъ шелковыхъ завѣсъ
Меня ласкалъ — и въ міръ чудесъ
Я, будто сонный, улеталъ,
И страхъ, мнѣ чуждый, проникалъ
Въ мою встревоженную грудь.
Тогда, желая чѣмъ-нибудь
Біенье сердца укротить,
Я сталъ разсѣянно твердить:
«То поздній гость стучитъ ко мнѣ
И робко просится извнѣ,
Въ пріютъ жилища моего;
То гость — и больше ничего».

Отъ звука собственныхъ рѣчей
Себя я чувствовалъ бодрѣй
И, не робѣя, произнесъ:
«Кого бы случай ни принесъ,
Кто вы, скажите, я молю,
Кто тамъ стучится въ дверь мою?
Простите мнѣ: вашъ легкій стукъ
Имѣлъ такой неясный звукъ,
Что, я клянусь, казалось мнѣ,
Я услыхалъ его во снѣ».
Тогда, собравъ остатокъ силъ,
Я настежъ дверь свою открылъ:
Вокругъ жилища моего
Былъ мракъ — и больше ничего.

Застывъ на мѣстѣ, я въ потьмахъ
Извѣдалъ снова тотъ же страхъ,
И средь полночной тишины
Передо мной витали сны,
Какихъ въ обители земной
Не зналъ никто — никто живой.
Но все по прежнему кругомъ
Молчало въ сумракѣ ночномъ,
Лишь звукъ одинъ я услыхалъ:
«Ленора!» кто-то прошепталъ,
Но имя-то промолвилъ я,
И эхо, слушая меня,
Въ отвѣтъ сказало мнѣ его,
Тотъ звукъ — и больше ничего.

Я снова въ вомнату вошелъ
И снова стукъ ко мнѣ дошелъ
Сильнѣй и рѣзче, — и опять
Я сталъ тревожно повторять:
«Я убѣжденъ, увѣренъ въ томъ,
Что кто-то скрылся за окномъ.
Я долженъ вывѣдать секретъ,
Дознаться правъ я, или нѣтъ?
Пускай лишь сердце отдохнетъ,
Оно навѣрное найдетъ
Разгадку страха моего;
То вихрь — и больше ничего».

Съ тревогой штору поднялъ я —
И, звучно крыльями шумя,
Огромный воронъ пролетѣлъ
Спокойно, медленно — и сѣлъ
Безъ церемоній, безъ затѣй,
Надъ дверью комнаты моей.
На бюстъ Паллады взгромоздясь,
На немъ удобно помѣстясь,
Серьёзенъ, холоденъ, угрюмъ,
Какъ будто полонъ важныхъ думъ,
Какъ будто кто прислалъ его, —
Онъ сѣлъ — и больше ничего.

И этотъ гость угрюмый мой
Своею строгостью нѣмой
Улыбку вызвалъ у меня.
«Старинный воронъ!» молвилъ я.
«Хоть ты безъ шлема и щита,
Но видно кровь твоя чиста,
Страны полуночной гонецъ!
Скажи мнѣ, храбый молодецъ,
Какъ звать тебя? Повѣдай мнѣ
Каковъ твой титулъ въ той странѣ,
Откуда ты пришелъ сюда?» —
Онъ каркнулъ: — «Больше никогда!»

Я былъ немало изумленъ,
Что на вопросъ отвѣтилъ онъ.
Конечно, глупость онъ сказалъ,
И скорбь мою не разогналъ,
Но кто же видѣлъ изъ людей
Надъ дверью комнаты своей,
На бѣломъ бюстѣ, въ вышинѣ,
И на яву, а не во снѣ,
Такую птицу предъ собой,
Что знаетъ нашъ языкъ людской
И, объясняясь безъ труда,
Зовется: Больше — никогда?!

Но воронъ былъ угрюмъ и нѣмъ.
Онъ ограпичился лишь тѣмъ,
Что слово страшное сказалъ,
Какъ будто въ немъ онъ исчерпалъ
Всю глубь души — и сверхъ того
Не могъ добавить ничего.
Онъ все недвижнымъ пребывалъ,
И я разсѣянно шепталъ:
«Мои надежды и друзья
Давно покинули меня…
Пройдутъ часы, исчезнетъ ночь —
Уйдетъ и онъ поутру прочь,
Увы, и онъ уйдетъ туда!…»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

Такой осмысленный отвѣтъ
Меня смутилъ. «Сомнѣнья нѣтъ»,
Подумалъ я: "печали стонъ
Имъ былъ, конечно, заученъ.
Ему внушилъ припѣвъ одинъ
Его покойный господинъ.
То былъ несчастный человѣкъ,
Гонимый горемъ цѣлый вѣкъ,
Привыкшій плакать и грустить,
И воронъ сталъ за нимъ твердить
Слова любимыя его,
Когда изъ сердца своего
Къ мечтамъ погибшимъ безъ слѣда,
Взывалъ онъ: «больше никогда!»

Но воронъ вновь меня развлекъ,
И тотчасъ кресло я привлекъ
Поближе къ бюсту и къ дверямъ
Напротивъ ворона — и тамъ,
Въ подушкахъ бархатныхъ своихъ,
Я пріютился и затихъ,
Стараясь сердцемъ разгадать,
Стремясь добиться и узнать,
О чемъ тотъ воронъ думать могъ,
Худой, уродливый пророкъ,
Печальный воронъ древнихъ дней,
Что́ онъ таилъ въ душѣ своей,
Что́ мнѣ сказать хотѣлъ, когда
Онъ каркалъ: «Больше никогда?»

И я прервалъ бесѣду съ нимъ,
Отдавшись помысламъ своимъ,
А онъ пронизывалъ меня
Глазами, полными огня —
И я надъ тайной роковой
Тѣмъ больше мучился душой…
Забылся въ креслѣ я своемъ,
А лампа трепетнымъ лучомъ
Ласкала бархатъ голубой,
Гдѣ слѣдъ головки неземной
Еще, казалось, не остылъ,
Головки той, что́ я любилъ,
И что́ кудрей своихъ сюда
Не склонитъ больше никогда!

И въ этотъ мигъ казалось мнѣ,
Какъ будто въ сонной тишинѣ
Курился ладонъ изъ кадилъ,
И будто рой небесныхъ силъ
Носился въ комнатѣ безъ словъ,
И будто вдоль моихъ ковровъ
Святой, невидимой толпы
Скользили легкія стопы…
И я съ надеждою вскричалъ:
«Господь! Ты ангеловъ прислалъ
Меня забвеньемъ упоить….
О! Дай Ленору мнѣ забыть!»
Но мрачный воронъ какъ всегда,
Мнѣ каркнулъ: — Больше никогда!

«О, духъ иль тварь, — предвѣстникъ бѣдъ,
Печальный воронъ древнихъ лѣтъ!»
Воскликнулъ я… «Будь образъ твой
Извергнутъ бурею ночной
Иль посланъ дьяволомъ самимъ,
Я вижу — ты неустрашимъ:
Скажи же мнѣ, молю тебя:
Даетъ ли жалкая земля,
Страна скорбей — даетъ ли намъ
Она забвенія бальзамъ?
Дождусь ли я спокойныхъ дней,
Когда надъ горестью моей
Промчатся многіе года?»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

И я сказалъ: «О, воронъ злой,
Предвѣстникъ бѣдъ, мучитель мой!
Во имя правды и добра,
Скажи во имя божества,
Передъ которымъ оба мы
Склоняемъ гордыя главы,
Повѣдай горестной душѣ,
Скажи, дано ли будетъ мнѣ
Прижать къ груди, обнять въ раю
Ленору свѣтлую мою?
Увижу-ль я въ гробу нѣмомъ
Ее на небѣ голубомъ?
Ее увижу-ль я тогда?»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

И я вскричалъ, разсвирѣпѣвъ:
«Пускай же дикій твой припѣвъ
Разлуку нашу возвѣститъ,
И пусть твой образъ улетитъ
Въ страну, гдѣ призраки живутъ
И бури вѣчныя ревутъ!
Покинь мой бюстъ и сгинь скорѣй
За дверью комнаты моей!
Вернись опять ко тьмѣ ночной!
Не смѣй пушинки ни одной
Съ печальныхъ крыльевъ уронить,
Чтобъ могъ я ложь твою забыть!
Исчезни, воронъ, безъ слѣда!…»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

Итакъ, храня угрюмый видъ,
Тотъ воронъ все еще сидитъ,
Еще сидитъ передо-мной,
Какъ демонъ злобный и нѣмой;
А лампа яркая, какъ день,
Вверху блеститъ, бросая тѣнь —
Той птицы тѣнь — вокругъ меня,
И въ этой тьмѣ душа моя
Скорбитъ, подавлена тоской,
И въ сумракъ тѣни роковой
Любви и счастія звѣзда
Не глянетъ — больше никогда!!…

Воронъ.[8]

Поэма.

 

Когда въ угрюмый часъ ночной,
Однажды, блѣдный и больной,
Надъ грудой книгъ работалъ я,
Ко мнѣ, въ минуту забытья,
Невнятный стукъ дошелъ извнѣ,
Какъ будто кто стучалъ ко мнѣ,
Тихонько въ дверь мою стучалъ —
И я, взволнованный, сказалъ:
«Должно быть такъ, навѣрно такъ —
То поздній путникъ въ этотъ мракъ
Стучится въ дверь, стучитъ ко мнѣ
И робко просится извнѣ
Въ пріютъ жилища моего:
То гость — и больше ничего».

То было въ хмуромъ декабрѣ.
Стояла стужа на дворѣ,
Въ каминѣ уголь догоралъ
И, потухая, обливалъ
Багрянымъ свѣтомъ потолокъ;
И я читалъ… но я не могъ
Увлечься мудростью страницъ…
Въ тѣни опущенныхъ рѣсницъ
Носился образъ предо мной
Подруги свѣтлой, неземной,
Чей духъ средь ангельскихъ именъ
Ленорой въ небѣ нареченъ,
Но здѣсь, исчезнувъ безъ слѣда,
Утратилъ имя — навсегда!

А шорохъ шелковыхъ завѣсъ
Меня ласкалъ — и въ міръ чудесъ
Я, будто сонный, улеталъ,
И страхъ, мнѣ чуждый, проникалъ
Въ мою встревоженную грудь.
Тогда, желая чѣмъ нибудь
Біенье сердца укротить,
Я сталъ разсѣянно твердить:
«То поздній гостъ стучитъ ко мнѣ
И робко просится извнѣ,
Въ пріютъ жилища моего:
То гость — и больше ничего».

Отъ звука собственныхъ рѣчей
Я ощутилъ себя храбрѣй
И внятно, громко произнесъ:
«Кого бы случай ни принесъ,
Кто вы, скажите, я молю,
Просящій входа въ дверь мою?
Простите мнѣ: вашъ легкій стукъ
Имѣлъ такой неясный звукъ,
Что, я клянусь, казалось мнѣ,
Я услыхалъ его во снѣ».
Тогда, собравъ остатокъ силъ,
Я настежъ дверь свою открылъ:
Вокругъ жилища моего
Былъ мракъ — и больше ничего.

Застывъ на мѣстѣ, я въ потьмахъ
Извѣдалъ снова тотъ же страхъ,
И средь полночной тишины
Передо мной витали сны,
Какихъ въ обители земной
Не зналъ никто — никто живой!
Но все попрежнему кругомъ
Молчало въ сумракѣ ночномъ,
Лишь звукъ одинъ я услыхалъ:
«Ленора!» кто-то прошепталъ…
Увы! я самъ то имя звалъ
И эхо нелюдимыхъ скалъ
Въ отвѣтъ шепнуло мнѣ его,
Тотъ звукъ — и больше ничего.

Я снова въ комнату вошелъ
И снова стукъ во мнѣ дошелъ
Сильнѣй и рѣзче, — и опять
Я сталъ тревожно повторять:
«Я убѣжденъ, увѣренъ въ томъ,
Что кто-то скрылся за окномъ.
Я долженъ вывѣдать секретъ,
Дознаться, правъ я или нѣтъ?
Пускай лишь сердце отдохнетъ, —
Оно навѣрное найдетъ
Разгадку страха моего:
То вихрь — и больше ничего».

Съ тревогой штору поднялъ я —
И, звучно крыльями шумя,
Огромный воронъ пролетѣлъ
Спокойно, медленно — и сѣлъ
Безъ церемоній, безъ затѣй,
Надъ дверью комнаты моей.
На бюстъ Паллады взгромоздясь,
На немъ удобно помѣстясь,
Серьёзенъ, холоденъ, угрюмъ,
Какъ будто полонъ важныхъ думъ
Какъ будто присланъ отъ кого, —
Онъ сѣлъ — и больше ничего.

И этотъ гость угрюмый мой
Своею строгостью нѣмой
Улыбку вызвалъ у меня.
«Старинный воронъ!» молвилъ я,
«Хоть ты безъ шлема и щита,
Но видно кровь твоя чиста,
Страны полуночной гонецъ!
Скажи мнѣ, храбрый молодецъ,
Какъ звать тебя? Повѣдай мнѣ
Свой титулъ въ доблестной странѣ,
Тебя направившій сюда?»
Онъ каркнулъ: — «Больше — никогда!»

Я былъ не мало изумленъ,
Что на вопросъ отвѣтилъ онъ.
Конечно, вздорный этотъ крикъ
Мнѣ въ раны сердца не проникъ;
Но кто же видѣлъ изъ людей
Надъ дверью комнаты своей,
На бѣломъ бюстѣ, въ вышинѣ,
И на яву, а не во снѣ,
Такую птицу предъ собой,
Чтобъ рѣчью внятною людской
Сказала имя безъ труда,
Назвавшись: Больше — никогда?!

Но воронъ былъ угрюмъ и нѣмъ.
Онъ удовольствовался тѣмъ,
Что слово страшное сказалъ, —
Какъ будто въ немъ онъ исчерпалъ
Всю глубь души — и сверхъ того
Не могъ добавить ничего.
Онъ все недвижнымъ пребывалъ,
И я разсѣянно шепталъ:
«Мои надежды и друзья
Давно покинули меня…
Пройдутъ часы, исчезнетъ ночь —
Уйдетъ и онъ за нею прочь,
Увы, и онъ уйдетъ туда!..»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

Такой осмысленный отвѣтъ
Меня смутилъ. «Сомнѣнья нѣтъ»,
Подумалъ я: "печали стонъ
Имъ былъ случайно заученъ.
Ему внушилъ припѣвъ одинъ
Его покойный господинъ.
То былъ несчастный человѣкъ,
Гонимый горемъ цѣлый вѣкъ,
Привыкшій плакать и грустить,
И воронъ сталъ за нимъ твердить
Слова любимыя его,
Когда изъ сердца своего
Къ мечтамъ, погибшимъ безъ слѣда,
Взывалъ онъ: «Больше никогда!»

Но воронъ вновь меня развлекъ,
И тотчасъ кресло я привлекъ
Поближе къ бюсту и къ дверямъ
Напротивъ ворона — и тамъ,
Въ подушкахъ бархатныхъ своихъ,
Я пріютился и затихъ,
Стараясь сердцемъ разгадать,
Стремясь добиться и узнать,
О чемъ тотъ воронъ думать могъ,
Худой, уродливый пророкъ,
Печальный воронъ древнихъ дней,
И что таилъ въ душѣ своей,
И что сказать хотѣлъ, когда
Онъ каркалъ: «Больше никогда?»

И я прервалъ бесѣду съ нимъ,
Отдавшись помысламъ своимъ,
А онъ пронизывалъ меня
Глазами, полными огня —
И я надъ тайной роковой
Тѣмъ глубже мучился душой,
Склонившись на руку челомъ…
А лампа трепетнымъ лучомъ
Ласкала бархатъ голубой,
Гдѣ слѣдъ головки неземной
Еще, казалось, не остылъ,
Головки той, что я любилъ,
И что кудрей своихъ сюда
Не склонитъ больше никогда!..

И въ этотъ мигъ казалось мнѣ,
Какъ будто въ сонной тишинѣ
Курился ладанъ изъ кадилъ,
И будто рой небесныхъ силъ
Носился въ комнатѣ безъ словъ,
И будто вдоль моихъ ковровъ.
Святой, невидимой толпы
Скользили легкія стопы…
И я съ надеждою вскричалъ:
«Господь! Ты ангеловъ прислалъ
Меня забвеньемъ упоить…
О! дай Ленору мнѣ забыть!»
Но мрачный воронъ, какъ всегда,
Мнѣ каркнулъ: — Больше никогда!

«О, духъ иль тварь, — предвѣстникъ бѣдъ,
Печальный воронъ древнихъ лѣтъ!»
Воскликнулъ я… «Будь образъ твой
Извергнутъ бурею ночной
Иль посланъ дьяволомъ самимъ,
Я вижу — ты неустрашимъ:
Повѣдай мнѣ, молю тебя:
Даетъ-ли жалкая земля,
Страна скорбей — даетъ-ли намъ
Она забвенія бальзамъ?
Дождусь-ли я спокойныхъ дней,
Когда надъ горестью моей
Промчатся многіе года?»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

И я сказалъ: «О, воронъ злой,
Предвѣстникъ бѣдъ, мучитель мой!
Во имя правды и добра,
Скажи во имя божества,
Передъ которымъ оба мы
Склоняемъ гордыя главы,
Повѣдай горестной душѣ,
Скажи, дано-ли будетъ мнѣ
Прижать къ груди, обнять въ раю
Ленору свѣтлую мою?
Увижу-ль я въ гробу нѣмомъ
Ее на небѣ голубомъ?
Ее увижу-ль я тогда?»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

И я вскричалъ, разсвирѣпѣвъ:
«Пускай же дикій твой припѣвъ
Разлуку нашу возвѣститъ,
И пусть твой образъ улетитъ
Въ страну, гдѣ призраки живутъ
И бури вѣчныя ревутъ!
Покинь мой бюстъ и сгинь скорѣй
За дверью комнаты моей!
Вернись опять ко тьмѣ ночной!
Не смѣй пушинки ни одной
Съ печальныхъ крыльевъ уронить,
Чтобъ могъ я ложь твою забыть!
Исчезни, воронъ, безъ слѣда!..»
Онъ каркнулъ: — Больше никогда!

Итакъ, храня угрюмый видъ,
Тотъ воронъ все еще сидитъ,
Еще сидитъ передо-мной,
Какъ демонъ злобный и нѣмой;
А лампа яркая, какъ день,
Вверху блеститъ, бросая тѣнь —
Той птицы тѣнь — вокругъ меня,
И въ этой тьмѣ душа моя
Скорбитъ, подавлена тоской,
И въ сумракъ тѣни роковой
Любви и счастія звѣзда
Не глянетъ — больше никогда!!.




  1. Из второго издания сборника (1898) автор перевод этой поэмы исключил. (Прим. ред.)
  2. Предисловие С. А. Андреевского к его переводу поэмы в журнале «Вестник Европы» (1878). Сразу за этим предисловием следовал текст «Отъ автора» — очерк Эдгара По «Философия творчества», также в переводе Андреевского. (Прим. ред.)
  3. На сегодняшний день первый зафиксированный русский перевод из Эдгара По — рассказа «Золотой жук» — относится к 1847 году. (Прим. ред.)
  4. В ранних биографиях Эдгара По многие факты ошибочны, как то: неправильно указана дата рождения писателя, некоторые другие даты его жизни, упоминаются выдуманные, вероятно самим По, путешествия в Грецию и Петербург и пр. Эти ошибки были исправлены последующими биографами По. (Прим. ред.)
  5. Предисловие к исправленному переводу в сборнике «Стихотворенія. 1878—1885» (1886), большей частью повторяющее предисловие к первой публикации перевода в «Вестнике Европы» (см. выше). (Прим. ред.)
  6. Выдержка из предисловия ко второму изданию сборника «Стихотворения» (1898). (Прим. ред.)
  7. Вариант 1878 года, опубликованный в «Вестнике Европы» (Прим. ред.)
  8. Вариант 1886 года, из сборника «Стихотворенія. 1878—1885». (Прим. ред.)