Народная Русь (Коринфский)/Хлеб насущный

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Народная Русь — Хлеб насущный
автор Аполлон Аполлонович Коринфский
Опубл.: 1901. Источник: Commons-logo.svg А. А. Коринфский, Народная Русь. — М., 1901., стр. 19—31; Переиздание в совр. орфографии. — Смоленск: Русич, 1995.


Народная Русь
Предисловие
I. Мать — Сыра Земля
II. Хлеб насущный
III. Небесный мир
IV. Огонь и вода
V. Сине море
VI. Лес и степь
VII. Царь-государь
VIII. Январь-месяц
IX. Крещенские сказания
X. Февраль-бокогрей
XI. Сретенье
XII. Власьев день
XIII. Честная госпожа Масленица
XIV. Март-позимье
XV. Алексей — человек Божий
XVI. Сказ о Благовещении
XVII. Апрель — пролетний месяц
XVIII. Страстная неделя
XIX. Светло Христово Воскресение
XX. Радоница — Красная Горка
XXI. Егорий вешний
XXII. Май-месяц
XXIII. Вознесеньев день
XXIV. Троица — зелёные Святки
XXV. Духов день
XXVI. Июнь-розанцвет
XXVIL. Ярило
XXVIII. Иван Купала
XXIX. О Петрове дне
XXX. Июль — макушка лета
XXXI. Илья пророк
ХХХII. Август-собериха
ХХХIII. Первый Спас
XXXIV. Спас-Преображенье
XXXV. Спожинки
XXXVI. Иван Постный
XXXVII. Сентябрь-листопад
XXXVIII. Новолетие
XXXIX. Воздвиженье
XL. Пчела — Божья работница
XLI. Октябрь-назимник
XLIL. Покров-зазимье
XLIII. Свадьба — судьба
XLIV. Последние назимние праздники
XLV. Ноябрь-месяц
XLVI. Михайлов день
XLVII. Мать-пустыня
XLVIII. Введенье
XLIX. Юрий холодный
L. Декабрь-месяц
LI. Зимний Никола
LII. Спиридон солноворот
LIII. Рождество Христово
LIV. Звери и птицы
LV. Конь-пахарь
LVI. Царство рыб
LVII. Змей Горыныч
LVIII. Злые и добрые травы
LIX. Богатство и бедность
LX. Порок и добродетель
LXI. Детские годы
LXII. Молодость и старость
LXIII. Загробная жизнь
[19]
II.
Хлеб насущный

«Хлеб — дар Божий», — говорит русский народ и относится с вполне понятным благоговением к этому спасающему его от голодной смерти дару, составляющему почти единственное его богатство. Немалым грехом считается в народной Руси уронить на пол и не поднять хотя бы одну крошку хлеба; ещё больший — растоптать эту крошку ногами. Благоговейное чувство удваивается в этом случае и сознанием того тяжкого, страдного труда, каким добывает народ-пахарь каждую малую крошку, а также и воспоминаниями о тех тревогах-заботах, с которыми неразлучно ожидание урожая.

Вековечна дума крестьянина о хлебе. Думами об урожае окружены все сельские праздники. В большинстве простонародных примет, поверий, обычаев и сказаний слышится явственный отголосок этих чутких заповедных дум, пускающих ростки ещё до засева зерна, колосящихся вместе с выбегающими на свет Божий из сердца Матери-Сырой-Земли всходами, зацветающих — при взгляде на первый выметнувшийся колос. Нет конца этим думкам-думушкам: что ни день — растут они, гонят сон от усталых очей пахаря, приводят к его жесткому изголовью тревогу за тревогою. Этими думами засеяна вся жизнь мужика-деревенщины — что твое поле чистое. Зовет народная песня вернуться на белый свет весну — молит-заклинает её, чтобы пришла она — красная — «со светлою радостью, с великою милостью: с колосом тяжелым, с корнем глубоким, с хлебами обильными». Идет пахарь, а дума — [20]впереди него, дорогу хлеборобу торит; за одной думкой другие перебегают тореный путь, самодельными лаптями проложенный, трудовым потом политый. Глянет пахарь на ясное небо, — в тот же миг закопошится у него на сердце думушка: пошлет ли Господь дождичка вовремя. Дождь — дождю рознь: один хлеб растит, а другой хлебогноем прозывается. Кропит дождь небо, поит — тороватое — жаждущую землю-кормилицу, а у мужика опять думка: пригреет ли его полосыньку красное солнышко в пору-благовременье. Набегут облака, сгустятся-зачернеют тучи, повиснут над хлебородной нивою, — смотрит честной деревенский люд, смотрит — крестится, Бога молит: чтобы не разразились тучи градом, не выбило бы хлебушка богоданного на корню. На земле пахарь живет, землею кормится, с её дыханием каждый вздох его сливается. Сколько безысходного горя горького слышится, например, в словах такой — относимой некоторыми собирателями к разряду «плясовых» — песни бобыля-бездомника, оторванного мачехою-жизнью от земли:

«Полоса-ль моя, полосынька,
Полоса-ль моя не пахана,
Не пахана, не скорожена.
Заросла-ль моя полосынька
Частым ельничком,
Ельничком, березничком,
Молодым горьким осинничком».

Думает-гадает о хлебе-урожае народная Русь и весной теплою, и знойным летом, и осенью ненастною; нет ей, кормящейся трудами рук своих, покою от думы и в зимнюю пору студеную, — когда дремлет зябкое зерно в закованной морозом земле, принакрытой парчой снегов сребротканною. На роду написано мужику — и умереть с этою же недремлющей думою в сердце.

В стародавние годы, не озаренные светом веры Христовой, хлеб являлся для русского народа, да и вообще для всех славян-земледельцев, даром обожествлявшихся Земли и Неба. Эта могущественная чета возлагала на себя заботу о зарождении хлеба насущного для народа-землепашца, из года в год обновляясь в своем плодоносящем слиянии друг с другом. Обнимая землю со всех сторон, Небо орошает её животворным дождем, пригревает её лучами солнечными: и отвечает Мать-Сыра-Земля на эти ласки всякими плодами земными. Что ни новая весна — то и [21]новое проявление бессмертной любви богов-праотцов представало пытливому взору пращуров народа-пахаря.

Позднейшие времена славянского язычества перенесли понятие о небе (Свароге) на Святовида (Световита), отождествленного с первым, но принявшего в суеверном народном представлении более определенный облик. По свидетельству летописца, в древней Арконе[1] существовал главный храм этого бога, куда стекались на поклонение паломники изо всех земель славянских. Здесь стоял идол Святовида; и был этот идол выше роста человеческого, было у него четыре бородатых головы, обращенных в четыре стороны света белого. В правой руке находился у него турий рог с вином. Обок лежало освященное седло Святовидово, у пояса висел его меч-кладенец. При храме содержался посвященный богу богов славянских белый конь. К Святовиду обращались жрецы с молитвами о плодородии; по его турьему рогу было в обычае гадать об урожае. Налитое в рог вино являлось олицетворением плодородного дождя. Сохранились на Руси предания и о других олицетворениях земного плодородия — о Даждьбоге милостивом да ласковом, о Перуне — объединявшем в себе милость с грозной силою, бога-плодоносителя — с богом-громовником. Позднее передал пахарь-язычник первое свойство повелителя громов небесных Светлояру (он же — Ярило и Яр-Хмель).

Озарились тонувшие во тьме дебри языческой Руси лучезарной зарею христианства; шли годы, из годов слагались века. И вот — потускнели облики древних богов; перенесло живучее народное суеверие приурочивавшиеся им свойства на святых угодников Божиих. Зазвучали в крылатом народном слове некогда чуждые русскому сердцу, но с течением времени сроднившиеся с ним, как бы приросшие к нему, имена новых, более надежных, заступников народа-земледельца, отовсюду охваченного грозными объятиями природы: Илья-пророк, Никола-милостивый, Петр и Павел, Власий и другие. Исчезла с течением времени, изгладилась в народе даже самая память о древнеязыческих, вызванных из окружающей природы богах.

Не сам русский народ дошел до искусства пахать-засевать землю: научили его этому, — если верить его старым [22]сказаниям, — небесные покровители. «Ей, в поле, поле, в чистейком поле», — поется, например, в одной подслушанной исследователями-собирателями словесной старины малороссийской песне: «Там же мий оре золотым плужок, а за тим плужком ходит сам Господь; ему погоняет та святый Петро; Матенка Божя семена носит, насенечко носит, пана Бога просит: — Зароди, Божейку, яру пшеничейку, яру пшеничейку и ярейке житце! Буде там стебевце саме тростове; будут колосойки, як былинойки, будут копойки, як звездойки; будут стогойки, як горойки; сберутся возойки, як чорны хмаройки!..»

Десятки, сотни сказаний ходят по Святой Руси, ходят, клюками о сырую землю опираются, походя — о божественных пахарях речь ведут, цветами воображения приукрашенную. Падают эти яркие, не блекнущие от дыхания времени цветы, осыпаются лепестками их на тучную ниву народную, — русскому сердцу о стародавней старине живую весть подают.

Отвела старина-матушка «Домовому» избы-дворы крестьянские; схоронила она от смерти неминучей во темном лесу во дремучем «Лесовика», лесного хозяина; пустила, седая, по лугам зеленым гулять «Лугового»; живет, по суеверному воображению народа, до сих пор в каждой реке «Водяной», со всем подвластным ему русальим народом. Что ни шаг ступит мужик-простота, — то на вещего духа натолкнется. Жив для него и в каждом поле древний «Полевик» («Полевой»); величают последнего во многих местах, кроме того, и «житным дедом». Идет пахарь полем, на зеленые всходы не налюбуется… «Уроди, Боже, всякаго жита по полному закрому на весь крещеный мир!» — молитвенно шепчет он; а сам озирается: не видать ли где у межи полевого «хозяина». Представление об этом порождении «нежити» родственно не только у всех славянских, но и у многих других соседних народов. Полевик — житный дед, — по народному поверью, живет в поле только весной да летом во время всхода, роста и созревания хлебов. С началом жнитва наступает и для него нелегкое время: приходится старому бегать от старого серпа да прятаться в недожатых колосистых волнах. В последнем дожатом снопе — последний и приют его. Потому-то на этот сноп и смотрят придерживающиеся старых россказней люди с особым почетом: или наряжают его да с песнями несут в деревню, или — благословясь — переносят в житницу, где хранят до нового сева, чтобы, засеяв [23]вытрясенные из него зерна, умилостивить покровителя полей, дав ему возродиться в новых всходах. Не умилостивишь, не постараешься задобрить Полевика, — немало он может «напроказить» в поле: и всякую истребляющую хлеб гадину напустит, и — на лучший конец — весь хлеб перепутает. Задобренный же, он, — говорят упрямые хранители отживших свое время поверий, — станет-де всячески оберегать ниву зорким хозяйским глазом.

Суеверна душа народа-пахаря; но, и при всем заведомом суеверии, он — добрый сын матери-Церкви. Во всяком важном случае жизни привык обращаться он с горячей, из глубины сердца идущею молитвой к Богу. А что же для него может быть важнее всего, связанного с думой-заботой о хлебе. И приступает он к каждому своему новому труду в поле не иначе, как с благословения Божия. Приходит чудодейница-весна, пробуждается к новому плодородию Мать-Сыра-Земля… И вот тянутся от храмов Божиих в поле по всей Руси великой молебные ходы крестные. «Поднимаются иконы» народом и в засуху-бездождие, и в ненастье хлебогнойное. Служатся благодарственные молебны и по окончании полевых работ; приносится в церковь для освящения всякая «новина». Дума народа о хлебе — этом чудесном даре Божием — с наибольшей яркостью выразилась в его окрыленном образностью, красном своей меткостью слове, неисчерпаемые богатства которого сохранились в сказаниях, пословицах, поговорках и всяких присловьях, записанных пытливыми собирателями неоценимого словесного богатства народного.

Хлеб в деревенском обиходе — «всему голова». Впрочем, по словам тысячелетней народной мудрости, он везде хорош: и у нас, и за морем. Хлеб — предмет первой необходимости для каждого человека. Это понятие выразилось в целом ряде таких поговорок, как «Только ангелы с неба не просят хлеба!», «Хлеб-батюшка, водица-матушка!», «Бог на стене, хлеб на столе!», «Дай Бог покой да хлеб святой!» и т. д. Любовно величает русская песня хлеб насущный, припеваючи:

«Растворю я квашонку на донышке,
Я покрою квашонку черным соболем,
Опояшу квашонку ясным золотом;
Я поставлю квашонку на столбичке.
Ты взойди, моя квашонка, с краями ровна,
С краями ровна и полным-полна!»

[24]

В одной свадебной песне ещё более ласковыми словами ублажается каравай хлеба: «свети, свети, месяц, нашему короваю! Проглянь, проглянь, солнце, нашему короваю! Вы, добрые люди, посмотрите, вы нашего коровая отведайте, вы, князь с княгиней, покушайте!» Другая — так и зовется, каравайною: «Коровай катается, коровай валяется, коровай на лопату сел, коровай на ножки встал, коровай гряды достал. Уж наш-то коровай для всей семьи годен, для всей семьи — чужой родни: чужому батюшке заесть, чужой матушке закушать, молодой княгине нашей утричком прикушать; молодому-то князю нашему сыто-насыто наесться!».

Красно говорит охочая до крылатого словца деревня о хлебе-батюшке, послушать любо. «Хлеб за брюхом не ходит!» — молвит народ, всю жизнь ходящий за хлебом и около хлеба. «Ищи — как хлеба ищут», — прибавляет он к этому слову меткое присловье, указывая на трудность добывания хлеба. «Как хочешь зови — только хлебом корми!» — вылетает из народных уст окрыленный голосом голодной нужды прибауток. «И пес перед хлебом смиряется!», — цепляется за него другой, ещё более резкий по своей неумытой-неприглаженной правдивости. Но тут же у мужика-хлебороба про запас и третье — веселенькое — словцо. «Что нам хлеб — были бы пироги!», «Где хозяин прошел, там и хлеб уродился!» — приговаривает он.

Народ не считает деньги за двигателя жизни. «Не держи денег в узлу, держи хлеб в углу!» — говорит его устами житейский опыт.  — «Ел бы богач деньги, кабы убогий хлебом не кормил!» — дополняет он высказанную мысль: «И беду можно с хлебом съесть!», «Не дорог виноград терский, дорог хлеб деревенский: немного укусишь, а полон рот нажуешь!», «Без хлеба — смерть!», «Хлеба ни куска, так и в тереме тоска; а хлеба край, так и под елью рай!», «Палата бела, а без хлеба — беда!», «Хлеб на стол, и стол — престол; а хлеба ни куска, и стол — доска!», «Без хлеба — не крестьянин!». Неприхотлив русский пахарь: «Как хлеб да квас, так все у нас!», — похваляется он: «Хлеб да вода, мужицкая еда!», «Хлеб (ржаной) — калачу (пшеничному) дедушка!», «Калач приестся, а хлеб — никогда!», «Покуда есть хлеб да вода — вполбеды мужику лихая беда!»…

Любит погуторить честной деревенский люд; никогда он не прочь — острым словом перекинуться. А и метко же бывает об иную пору это словцо мужицкое: скажешь — как пить дать, не в бровь, а в самый глаз попадет!.. « [25]Родись человек — и краюшка готова!» — гласит оно. «Без краюшки — не прожить и седой старушке!», «Люди за хлеб — так и я не слеп!», «Каков ни есть, а хлеб хочет есть!», «Урод-урод, а хлеб в рот несет!», «Голодной куме — все хлеб на уме!» — словно житом ниву засевают, сорят по людям присловиями одни люди добрые. «Не я хлеб ем, а хлеб — меня ест!» — пригорюниваются другие. «Мужик на счастье засеял хлебца, а уродилась лебеда!» — махают рукой третьи. Но навстречу этому слову идет уже и новое, хотя в стародавние времена сложившееся в народной Руси: «Это что за беда, коли во ржах лебеда; а вот нет хуже беды — как ни ржи, ни лебеды!», «Всем сытым быть — чистого хлеба не напастись: проживем — не умрем, коль с лебедой пожуем!», «Не всем пирог с начинкой, кому — и хлебец с мякинкой!» Охотники до зелена-вина государева от словец о хлебе не прочь зачастую перейти и к присловьям о «хлебной водице». А чем не красны хотя бы такие прибаутки, например, как: «Нет питья лучше воды, коли перегонишь её на хлебе!», «Хлебом мы сыты, хлебом мы и пьяны!», «Полюби Андревну (соху), так и хлебом брюхо набьешь, хлебным пойлом горе зальешь!»

Среди загадок русского народа встречается немало говорящих о хлебе. Вот некоторые из них, занесенные собирателями живой старины в неисчерпаемую сокровищницу великорусского языка: «Лежит бугор между гор, пришел Егор, унес бугор (хлеб в печи)!», «Режу, режу — крови нету!», «Что без кореньев растет, без костей встает?», «Режут меня, вяжут меня, бьют нещадно, колесуют, пройду огонь и воду, конец мой — нож да зубы!» — говорит о себе хлеб, питающий своего неустанного вековечного работника.

В русском народе, от мала до велика, коренится сознание того, что Господь повелел от земли кормиться. Но, по тому же народному слову, и земля не всякого человека захочет кормить: «Бог не родит, и земля не даст; Бог не даст, и земля не родит!» — говорят в крестьянской Руси. Хотя и сложилось в ней присловье — «Не земля родит, а небо!», но с гораздо большей уверенностью повторяет деревенщина-посельщина такие, как: «Земля-мать, подает клад!», «Какова земля, такой и хлеб!», «Добрая земля — полная мошна, худая земля — пустая мошна!», «Чего на землю не падет, того земля не подымет!» и т. д. Сельскохозяйственный опыт подсказал крестьянину слова: «Добрая земля назем раз путем примет, да девять лет помнит!», [26]«Не та земля дорога, где медведь живет, а где курица скребет!», «На доброй земле сей яровое раньше, на худой позже!».

Изо всех хлебов ближе, родней изо всех для русского пахаря рожь. Зовет он «матушкой», «кормилицею» величает, именует её своим «богоданным богачеством». Про ржаной черный хлеб у него и своя песенная слава сложена:

«А эту песню мы хлебу поем, слава!
Хлебу поем, хлебу честь воздаем, слава!
Старым людям на утешение, слава!
Добрым молодцам на услышание, слава!»

«Матушка-рожь кормит всех сплошь, а пшеничка — по выбору!» — говорит мужик; говоря, простота, приговаривает: «Красно поле рожью!», «Не кланяюсь и богачу, коли рожь молочу!», «И год хорош, коли уродилась рожь!..» По старинной народной примете, рожь поспевает из закрома в закром в таком порядке: две недели зеленится, две недели колосится, две недели отцветает, две недели наливает, две недели подсыхает да две недели хозяину поклоны бьет, жать себя просит: «Торопись, — говорит, — а то зерно уплывет!» Она же, матушка, ведет к мужику и такую речь: «Сей меня хоть в золу, да в пору!», «Сей хоть в песок, да в свой часок!», «Сеять-то, сей, да на небо поглядывай, дождичка у Бога моли!» Если сев ржи придется во время полуночного (северного) ветра, то — по примете — рожь выйдет крепче и крупнее зерном. Тороватый на приметы деревенский люд говорит, что если при посеве ржи пойдет дождик мелкий, как бисер, то это Бог об урожае весть подает; а если пойдет ливень, то лучше и не продолжать сева, а скорее поворачивать оглобли домой, — не то быть худым всходам. Сложились и у бедняков-бобылей свои бобыльские слова про рожь-кормилицу. «Хороша рожь уродилась, да другим пригодилась!», — говорит их устами народная Русь: «Ходи да любуйся на соседнину рожь!», «Пойду туда, где про меня рожь молотят!», «У кого не засето, тому и тужить об урожае горя нету!»… Привыкшие к неурожайным годам пахари обмолвились про свое житье-бытье серое таким красным словцом: «У нас народ все богатеет: земли от семян остается!», «Не сей, не тужи, знай — котомку за спиной держи: Бог подаст, как по миру нужда погонит!» Об озимой ржи ходит в народе старая [27]загадка: «Загану я загадку, закину за грядку: в год пущу, а в другой выпущу!»

«Ржаница» идет, по народному слову, «мужику на сыть», а пшеница — «на верхосытку». Пшеница — «ржи богатая сестра», она не кормит, а прикармливает. «Одним пшеничным пирогом мужик сыт не будет, коли ржаного хлеба не добудет!», «Пшеничка — привередница: и кормит по выбору!», «Пшеница — невеста разборчивая, не ко всякому мужику в дом пойдет!», «В поле пшеница годом родится, матушка-рожь — из году в год!»…

Песни о пшенице — в большинстве случаев — девичьи песни. Все они по своему содержанию сбиваются на одну и ту же.

«Я у матушки на пшеничниках,
Я у батюшки на житничках росла,
Что бела росла, красна выросла…» и т. д.

«Красные дни — сей пшеницу!» — даёт совет присмотревшийся за долгие века полевой страды к прихотям природы деревенский люд. «Сей пшеницу, когда зацветет черемуха!», — приговаривает советчик: «Пшеничный сев — полдень!», «Закрасуется нива пшеничным руном, как посеешь ведреным днем!»… Сеется на Руси пшеница в средней (мало) и в южной — больше — полосах; везде предпочитается яровой (весенний) сев, и только в немногих, не боящихся мороза-стужи, местах высевают её на озимь. В последнем случае зовется пшеница «зяблою» и «ледянкою». Есть разные пшеницы: русская («серая»), египетская («саидка»), красная, «черноколоска-чернотурка», «белотурка», «кубанка» и другие. Но, — говорит народ: «Как пшеницу ни зови, а все рожь-матушка поименитее будет, — даром, что всего одно у нее, у кормилицы, имечко!»

Полба с ячменем слывут в народной Руси за пшеницыну родню: «Полба — пшенице меньшая сестрица, ячмень усатый — полбин брат». По слову крестьянской мудрости: «Полба из беды мужика не выручит, а только есть пироги выучит!», «Полба уродилась — полбеды долой, ржи невпроед — беды и не было!» Ячмень в некоторых местностях зовется ещё «житарем». Это — самый северный хлеб, меньше всех страшащийся лихих угроз старика Мороза со всеми его сыновьями — Морозовичами. Приметливые люди торопятся сеять ячмень в те дни, когда цветет калина-ягода. «Ячмень на свежем навозе сей в полнолунье!» — приговаривает деревенский люд. Когда ячмень [28]колосится, соловей замолкает, — гласит примета. Плохо тот ячмень родится, который посеян при западном и юго-западном ветре. «Приелся как сухой ячмень беззубой кобыле!» — вылетела на светлорусский широкий простор смешливая народная поговорка об этом подспорье крестьянского хлеба насущного. «Спора ячменная каша, спорей того ячные (ячменные) блины!» — говорят на студеном севере, но говорят только потому, что в тех местах греча-дикуша совсем не родится.

«Не все мужики — гречкосеи!» — можно услышать из уст словоохотливой деревни. — «Не все гречкосеи, да всем в охотку гречневая кашка!»… Суровый, закаленный в горниле непокрытой нужды-невзгоды, крестьянский опыт оговаривает эту поговорку: «Сей рожь, а — греча — не печа (не забота!)», «Был бы хлеб, а каша будет!», «Без каши не помрешь, а без хлеба не проживешь!» Но охочие до каши хлеборобы не умолкают. «Каша — мать наша!» — говорят они: «Горе наше — грешневая каша: есть не хочется, покинуть не можется!» (или «есть не можется, отстать жаль!»), «Грешная каша — матушка наша, а хлебец ржаной — кормилец родной!», «Сладкая грешневая каша — что твой липец-мед», «Без грешневой каши мужику ни в чем спорины нет!»

Не всякая земля — на гречиху спора… «Не равна гречиха, не равна и земля!» — говорит народное слово. « Не верь гречихе на цвету, верь в — закрому!», — приговаривает оно, указывая на то, что греча — самый зябкий хлеб, почему и сеется позднее всех других. Ненадежен этот хлеб: «Холь гречиху до посева да сохни до покоса!». По сельской примете: «Гречиха плоха — овсу пороет!», «Гречиху сей, когда рожь хороша!» (по иному разносказу: «когда трава хороша»). «Сей гречиху или за неделю до Акулин (смотря по местности и погоде), или спустя неделю после Акулин!» (день св. Акулины-«гречишницы» — 13-е июня), — приговаривает умудренная хозяйственным опытом деревня: «Не ровна гречиха, не ровна и земля: в иную и воз бросишь, да после зерна не соберешь!», «Осударыня-гречиха ходит боярыней, а как хватит морозу, веди на калечий двор!»

В старину бывал у благочестивых хозяев на Акулину-гречишницу корм нищей братии: варилась «мирская каша» — для всех живущих Христовым именем на крещеном миру. Благодарили убогие гости хлебосольных хозяев особым причетом, «Спасибо вам, хозяин с хозяюшкой, с малыми детками и со всем честным родом — на хлебе, на соли, на богатой каше!» причитали они: «Уроди, Боже, вам, [29]православным, гречи без счету! Без хлеба, да и без каши — ни во что и труды наши!»

Гречневая каша с незапамятной поры стародавней слывет за любимую еду русского народа: не гнушаются ею даже в богатых хоромах, а не только в бедной хате. Ходит в народе о гречихе старая сказка, повествующая о том, как впервые попала греча на Святую Русь. «За синими морями, за крутыми горами жил-был царь с царицей», — начинает эта сказка свою певучую, изукрашенную цветами слова речь и продолжает: «На старость послал им Господь на утешение единое детище, дочь красоты несказынныя… Возрадовались царь с царицей и не знают от радости, какое имя дать дочери, как её прикликати: какое имечко ни вспомнится им, есть оно и в других семьях — то у боярской дочери, то у княжеской, то у посадского мужика в семье»… Порешили царь с царицей снарядить посла, идти ему всех встречных-поперечных опрашивать об имени, чтобы дать его красавице царевне. Попалась послу старуха старая: на вопрос посла отвечала седая, что зовут её «Крупеничкою». Не верит боярин, никогда не слыхивал он такого имечка; но когда стала клясться-божиться старая, взял в толк посланец царский, что за таким-то неслыханным именем и послали его на поиски. Отпустил он старуху — «в Киев-град Богу молиться, а на отпуске наделял золотой казной». Вернулся посол к царю с царицею, поведал им обо всем, и нарекли они новорожденное свое детище «Крупеничкою»… Выросла-повыросла царевна, надумали отец с матерью замуж её отдавать, послали по всем царствам-королевствам искать себе зятя. Вдруг — ни думано, ни гадано — подымалась орда бесерменская. Не посчастливилось царю в войне с ордой, положил он со всеми князьями-боярами на кровавом поле свою голову. Полонила орда все царство, и досталась царевна во полон злому татарину. Три года томилась красавица в тяжкой неволе; на четвертый шла-прошла старуха-старая через Золотую Орду из Киева, — увидела полоняночку, увидав — пожалела да и оборотила царскую дочь «в гречневое зернышко»; спрятала его в свою калиту да и пошла на Святую Русь. Идет старая, а царевна ей: «Спасла меня от работы великия, от неволи тяжкие сослужи ещё службу последнюю: как придешь на Святую Русь, на широки поля привольные, схорони меня в землю!» Просьба царевны была исполнена, но — как схоронила старуха гречневое зернышко, — «и учало то зёрнышко [30]в рост идти, и выросла из того зернышка греча, о семидесяти семи зернах. Повеяли ветры со всех со четырех сторон, разнесли те семьдесят семь зерен на семьдесят семь полей. С той поры, заканчивается сказка, — на Святой Руси расплодилась греча…»

Даёт мужику подспорье и просо пшенной (белою) кашей. Но эта каша — не чета гречневой, не так плотно ложится. По народным пословицам: «Пшенная кашка — ребячья!» «Просо реденько, так и каша жиденька!», «Просо ветру не боится, а морозу кланяется».

Любимая снедь деревенских едоков гречневая каша, но и горох недолго застоится перед ними на столе в чашке: «Горох да репа — мужицкому брюху крепа!» — говорится в народе. Немало цветистых присловий сказалось-сложилось об этом кудреватом растении. «Кабы на горох не мороз, он бы и тын перерос!», « Не смейся, горох, не лучше бобов: размокнешь, надуешься, лопнешь!», «Наш горох никому ни ворог!», «Завидна девка в доме да горох в поле: кто ни пройдет, ущипнет!», «Девку в доме, да горох в поле не уберечь!» Каждое присловье в свой цвет окрашено. Есть и такие смешливые, как: «И за морем горох не под печью сеют!», «Лежебок шилом горох хлебает, да и то отряхивает!», «С твоим умом только в горохе сидеть!» Если хотят сказать о чем-нибудь стародавнем, то выражаются так: «Это было тогда, когда царь Горох с грибами воевал!» Ходят по светлорусскому простору и такие изречения: «К тебе слово — что в стену горох!», «С ним говорить — горох в стену лепить!» Старые сельские хозяева советуют сеять горох в первые дни новолуния и не сеять — при ветре с полуночи. Если при этом (северном) ветре сеять, так, по уверению их, будет горох редок, при западном и юго-западном — мелок-червив.

Загадок о горохе немало. Вот одна из более живучих: «Малы малышки катали катышки, сквозь землю прошли — синю матку нашли; синяя, синяя да и вишневая!»… «Хороши пирожки-гороховички, да я не едал, а от дедушки слыхал; а дедушка видал, как мужик на рынке едал!» — посмеивается деревня, сидя на ржаном хлебце-батюшке да на холодной ключевой водице-матушке. «Сею, сею бел горох: уродися, мой горох, и крупен, и бел, и сам тридесят — старым бабам в потеху, молодым ребятам на веселье!» — приговаривают тороватые краснословы.

Овес кормит не только лошадь, но и мужика и всю его семью: намолотит мужик овсеца, свезет на базар — [31]продаст, привезет домой денег на подати, на расходы домашние, на хозяйственные. «Не лошадь везет, овес едет!», «Не гладь лошадь рукой, гладь овсом!», «Сеном лошадь требушину набивает, от овса (у ней) рубашка (к телу) закладывается!» — замечает деревенская забота о лошади — крестьянской помощнице. Овес любит, чтобы его сеяли «хоть в воду, да в пору». Сеять его умудренные годами хозяева советуют лишь тогда, когда босая нога на пашне не зябнет, или — когда березовый лист станет распускаться (симбирская примета). Овес неприхотлив: он, по народному слову, и сквозь лапоть прорастет. «На кургане на варгане стоит курочка с серьгами», — загадывается загадка об овсе. Из овса готовят бабы-хозяйки лакомые снеди — толокно да кисель овсяные, напекают иногда и овсяных блинов (постных). «Не подбивай клин под овсяный блин: поджарится, сам свалится!» — говорят охочие до прибауток люди: «Хорош овсяный кисель, ребята едят да похваливают!», «Толокно — и сладко, и споро, и скоро: замеси да прямо и в рот понеси!»

Исстари славился народ русский своим хлебосольством; славится он этим неотъемлемым качеством и в наши дни: любит честных гостей — и званых, и незваных — угощать, с добрыми соседями хлеб-соль водить. «От хлеба-соли не отказываются!», «Хлеб-соль кушай, а добрых людей слушай!», «Без соли, без хлеба — плохая еда!», «Хлеб-соль платежом красна!», «Боронись хлебом-солью!», «Кинь хлеб-соль позади, очутится впереди!» В таких словах и многих им подобных отражается широкая и глубокая — при всей своей простоте — душа пахаря-народа. Твердо памятует он, что «хлеб хлебу — брат», но знает и завет дедов-прадедов, гласящий, что: «Хорош тот, кто поит да кормит, а и тот не худ, кто старую хлеб-соль помнит».

Примечания

  1. Аркона — древнеславянский город жрецов на острове Рюгене на Балтийском море. По свидетельству истории, датский король Вальдемар I взял крепость Аркону 15-го июня 1168 года, сжег храм Святовида вместе с его идолом и увез все сокровища этой языческой святыни в Данию.