Решение Анны Мейер (Кузмин)/1910 (ВТ:Ё)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Решение Анны Мейер
автор Михаил Алексеевич Кузмин (1872—1936)
Из сборника «Первая книга рассказов». Дата создания: 1907 г., опубл.: не позднее 1910 г. Источник: Commons-logo.svg Кузмин, М. А. Первая книга рассказов. — М.: Скорпион, 1910. — С. 131—155.

Редакции


[131]
РЕШЕНИЕ АННЫ
МЕЙЕР
[132]
Сергею Павловичу Дягилеву.
[133]
I.

Ты бы пошла, Анюта, в княгинину спальню сидеть, а то мне отойти нельзя, а там слесарь работает, — ещё стащит что-нибудь!

— Что же я буду там делать?

— Да то же, что и здесь: в окно смотреть.

— А слесарь?

— Довольно того, что кто-нибудь в комнате будет, довольно того!..

Обе женщины, — и соскочившая со стула, на который она встала, чтобы достигнуть высоко расположенного окна, и гладившая у печки бельё, и старая, и молодая, и Анюта, и Каролина Ивановна, и племянница из деревни, и петербургская тётка, освещаемые солнцем из трёх окон большой низкой комнаты были схожи голосами, [134]нечистым выговором русской речи и неизгладимым сельским румянцем.

Большое окно комнаты в другом этаже не изменило зрелища перед глазами девушки: та же площадь с густым издали садом за нею, тот же налево горбыль моста, тот же направо снова сад за каналом. Те же ветер и солнце в лицо, тишина летних полупокинутых комнат, нарушаемая лишь тихой работой то уходящего куда-то, то возвращающегося слесаря, долгий без дела день — наводили сон, сладкий и бездумный, не смущаемый ни мыслью о подыскании места, ни воспоминаньями о болотистых лугах покинутого Ямбурга, о родимой сыроварне, ни мечтами о блестящей жизни петербургских господ.

II.

Дни за днями, — туманные и ясные, солнечные и дождливые, — одинаково проходили для Анны Мейер. Так же она вставала со своей тёткой — не слишком рано, не слишком поздно; так же слегка помогала ей, так же читала роман за романом; ездила на Охту, где без шляпы [135]сидела на траве кладбища, слушая птиц и песни пьяных; так же не торопилась искать места, ожидая осени и не понукаемая Каролиной Ивановной.

После обеда она ходила в Летний сад смотреть гуляющих, довольная уже тем, что узнавала часто встречаемые лица. Одни она любила, другие — нет, давала прозвища и смеялась, рассказывая дома. Всего больше ей нравились два офицера, всегда преходившие вместе или сходившиеся уже в саду. Один был высокий, с розовыми щеками, длинным носом, большими карими глазами, очень молодой. Другого она не поспевала посмотреть, всегда разглядывая первого. Часто она слышала, не понимая, их французский разговор. Когда они говорили по-русски, Анна тоже не понимала, так как казалось, что простые слова имели двойной смысл, недоступный девушке. Часто между романами она фантазировала, придумывая, — кто эти два, где они живут, какие у них матери, сёстры, — и однажды пошла за ними из сада.

Была толпа… Офицеры взяли извозчика и поехали мимо Павловских казарм на Мильонную; Анны они не заметили, были очень веселы и громко смеялись.

[136]Дома она записывала на переплёте книги дни, когда их видела, и, на вопрос старухи, ответила:

— Глупости, танта Каролина, записываю, когда было солнце и когда дождь…

— Разве сегодня не было дождя?

— Я ошиблась, тётя, правда! Я такая рассеянная, — ответила Мейер, не зачёркивая записи.

III.

В другой раз Анна была счастливее, так как ей удалось пройти следом до подъезда, куда они вошли и где мог жить один из них. Впрочем, она шла недолго, то совсем вплотную, ясно слыша запах духов, то разделённая прохожими, при чём высокая фигура офицера и белое донышко его плоской фуражки были ясно и далеко видным маяком в пути. Они быстро вошли в подъезд, куда, спотыкаясь, поспешила и Мейер, и, поднявшись во второй этаж, без звонка проникли с ключем в дверь, тотчас её захлопнув. Девушка, поднявшаяся было выше, прочла на медной доске: „Варвара Андреевна [137]Скачкова“ и, нарочно стуча каблуками, чтобы вызвать швейцара из его помещения с запахом пирога на всю лестницу, безотчётно сообразивши, спросила:

— Госпожа Скачкова ещё не в городе?

— Никак нет-с, раньше двадцатого не будут.

— И никого при квартире не оставлено?

— А кого вам угодно?

— Подруга моя у них жила, — врала Анна по вдохновению.

— Что же, она в немках у них при детях?

— Да, да! — обрадовалась спрашивающая.

— Они с детьми и уехали, — молвил, улыбнувшись, швейцар.

— Я знаю… я узнать хотела, — и девушка рылась в кошельке, где вместе были смешаны и двугривенные, и пятиалтынные, и гривенники с медью, краснея и не находя. Собеседник, следя за её движениями, нарочно медленно говорил:

— Дарья Гавриловна при квартире оставлена и потом барынин брат, Павел Андреевич, временно проживают; Гавриловна им услуживает.

Анна, ничего не найдя, закрыла кошелёк и спросила:

[138]— Павел Андреевич?

— Ну да, Павел Андреевич Долинин, лейб-гвардии Семёновского полка.

— Ах, да! вот как? Что же, они долго здесь пробудут? — лопотала немка, но швейцар молча отворял ей двери.

— Павел Андреевич! Павел Андреевич, — твердила она, идя домой, — Павлуша, Паля, Павля, Павлик; Поль! — решила она вдруг.

Она еле отвечала Каролине Ивановне, думая: «Неловко, что я человеку не дала на чай! Ну завтра зайду и можно дать 25 копеек. Номер дома забыла посмотреть… Ну, и так помню: второй от угла налево, кажется, красный».

— Милый Поль! — сказала она вслух и села к окну.

IV.

Женщины одевались с возможною тщательностью, собираясь на именины к дальней родственнице. Племянница слегка ворчала, не желая надевать нарядного платья и говоря:

— Это — смешно, танта, в такую грязь [139]надевать светлое платье, — будто на смотрины!..

— Может и вправду я на смотрины веду тебя, Анюта, — отозвалась тётка.

— Ну, сами себя и показывайте, если это вам нравится! — молвила Анна.

Каролина не отвечала, размазывая пальцами репейное масло по пробору. Анна была с утра не в духе, долго не видя Павла Андреевича, недовольная погодой, Каролиной Ивановной, предстоящей вечеринкой — всем на свете. Она и в гостях сидела молча и скучая, не обращая внимания на рассказы маленького, лысого, бритого человека посредине стола, — почётного гостя. Как через воду доносились до ушей девушки его слова:

— Поехала графиня покупать домашние туфли, а сапожник, как старый знакомый, и спрашивает: «а что же, те туфельки, что позавчера ваш супруг брал, не по ножке изволили прийтись?» — Графиня говорит: «да, в подъёме жмут!» — и виду никакого не подаёт. А на утро, как у графа приёму быть, в кабинете и начала его началить: «Кому ты, окромя меня, туфли покупаешь?» В приёмной просители сидят, всё слышно; графиня голос [140]усиливает, граф её унимает, — прямо срам! На эту баталию вхожу я с подносом в кабинет, вижу, — у графа даже шея покраснела и капуль развился, и, как старый слуга, чтобы бедствие предотвратить, говорю графине, будто ни в чём не бывало: «Видели, матушка-графиня, сколько сегодня в «Новом Времени» покойничков? 16 человек!» — «Неужели 16? Я сегодня ещё газет не читала. Дай-ка мне!» — И вышла, а граф мне три рубля в руку! А графиня у нас была с фантазией: любила считать, сколько покойников; и когда было много, очень довольна бывала!..

Молчала Анна и в конке на обратном пути и только на вторичный вопрос старухи, как ей понравился Павел Ефимович Победин, спросила:

— Какой это?

— Да вот посреди стола сидел, графский камердинер.

— Лысый-то?

— Да разве он лысый?

И опять, помолчав, завела Каролина Ивановна под стук колёс по рельсам:

— А знаешь, Анюта, он ведь намерения имеет.

— Кто?

[141]— Павел Ефимович!..

— А!..

Тётка подождала ещё и продолжала, понижая голос:

— Намерения, говорю, относительно тебя…

Анна вопросительно посмотрела.

— Просит твоей руки…

— Глупости!

— Это ничего, что он не так уж молод; он — человек почтенный и обеспеченный, он очень оценил тебя, и вот.

Анна вдруг громко заплакала и сказала громко:

— Отставьте меня в покое! Никогда я не выйду замуж за Павла, ищите мне Петра или Ивана!

— Что ты кричишь, Анюта? При чём тут Павел?

Но девушка не отвечала, отвернувшись к стеклу окна и продолжая плакать.

V.

Не с весёлым, но и не с грустным лицом объявила Анна Каролине Ивановне, что место она нашла. Удивлённо та на неё посмотрела. [142]— Как же это, Анюта, так вдруг, не посоветовалась, ничего?

— Так уж вышло, тётя! В саду разговорилась я с одной дамой, — такая милая и дети милые: мальчик и девочка. Очень она мне понравилась, — говорила Анна, глядя в сторону.

— Что же это за госпожа, что с ветру берёт человека к детям?

— Скачкова.

— Не слыхала!..

— Они недалеко живут. Не понравится — ведь и уйти можно.

— Конечно; только это не очень хорошо — места менять. Где они живут-то? Пойти самой разузнать.

— Она такая милая, тётя, право!..

Тётка промолчала, думая о возможном браке племянницы; та же ясно и отчётливо вспоминала смутные минуты дня.

Войдя в переднюю, она зорко посмотрела, пока горничная пошла за барыней, — нет ли где фуражки и серого форменного пальто, но её почти хозяйственный и влюблённый взгляд видел только женские и детские пальто и шубки, — одна с дырочкой на синей подкладке, откуда виднелась вата, — и ряд калош. Барыня была [143]вежлива и суха, несколько удивлённая визиту без публикаций.

— Я бы очень хотела у вас жить, мне так нравятся ваши дети и всё! — болтала Анна, окрыляемая чем-то.

Лама, усмехнувшись, спросила:

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Уже? На вид вы кажетесь моложе.

— Взрослых — только вы и супруг ваш?

— Я живу одна с детьми: мой муж умер.

— Ах, умер! — воскликнула Анна, разочарованно.

Снова усмехнувшись, дама сухо сказала, показывая большую светлую комнату:

— Спать вам придётся с детьми. Павлуша, поздоровайся с фрейлейн.

— Здравствуйте, Павлуша, — сказала девушка, нагибаясь к толстому мальчику.

— Зачем у тебя такой нос? — спросил тот серьёзно.

— Какой?

— Как у дяди Павла.

Придя домой, Анна вдруг подумала, что Скачкова может быть сестрой другого [144]офицера, и Павел Андреевич — не её избранник.

— Нет, не может быть, чтобы он не был Полем, — отгоняла она докучные сомнения и рассудительно сообразила, что молодые люди так неразлучны, что в сущности не всё ли равно, который — брат её госпожи.

VI.

Они являлись всегда вместе: Павел Андреевич Долинин и Пётр Алексеевич Дурнов — «Пётр и Павел», как их звали, но «её» офицер был действительно Поль. И когда она, случайно или намеренно, открывала им двери, она замечала, куда положит фуражку Павел Андреевич, чтобы потом незаметно поцеловать именно её, ибо обе фуражки были с одинаковым околышем и имели на тулье те же П. Д.

Она не решалась на него смотреть и только впивала его голос с некоторым недостатком произношения. Когда однажды, кроме обычных «здравствуйте», «прощайте», «как поживаете», он обратился к [145]ней с каким-то незначущим вопросом, она так смутилась, что ничего не могла ответить. Она училась подражать его говору и была детски рада, когда догадалась, в чём секрет: нужно было несколько выставить язык из-за плотно сложенных зубов и так говорить.

Однажды, забывшись, она так заговорила при других. Варвара Андреевна озабоченно спросила:

— Что с вами, фрейлейн? Отчего вы так странно говорите?

— Язык обожгла, — быстро ответила Анна и с возгласом «Павлуша плачет!» бросилась из комнаты, хотя не слышалось никакого плача.

VII.

Онa решилась. Она долго писала это письмо по ночам урывками, даже разными чернилами: синими — детскими и рыжими — кухонными, трепеща, чтобы её не застали за этим занятием и вздрагивая от каждого вздоха спящих детей.

И теперь она время от времени нащупывала его в своём кармане, рассеянно [146]смотря на танцующих краковяк, подбоченясь и стуча каблуками, детей, и с тоскою думая о столовой, где пили чай теперь большие.

Француженка говорила:

— Я очень довольна: за завтраком и обедом дают красное вино; встаём не рано; я в 9 часов даю Жоржу две конфеты и он опять засыпает; когда холодно, беру его себе в постель вместо грелки. И monsieur так мил. Ha днях он подарил мыло, сказав: «вот мыло, m-lle, чтобы мыть шею». Мы так смеялись, потому что вы понимаете, что это значит?

Все снова смеялись, и Анна с другими. Она изображала и «зеркало» в фантах, и «морского льва», и пела высоким голосом, разводя большими руками. Дети визгливо смеялись и лезли ей на голову. Поднявши глаза, она вдруг увидела в дверях стоявшего Павла Андреевича; громко вскрикнув, она бросилась прямо в переднюю, прямо к замеченному раньше пальто, быстро сунула смятое письмо в карман и вернулась. «Сделано, сделано, что-то будет?» — стучало у неё в голове.

Маленький Павлуша, расшалившись, бросил в чужую англичанку конфетой, и та [147]стояла в негодовании, молча вытирая липкий ликёр с лица и лифа.

Анна бросилась к мальчику и, вместо упрёков, стала его мять, целуя и шепча: «милый Поль, милый, милый!» — и мягкие пухлые щёки ребёнка, его мокрые губы казались ей другими: розовыми, крепкими, с тёмным пушком и уже колючими усами.

VIII.

Уже другое письмо шуршало у неё в кармане, когда она, весело напевая, одевалась на вечеринку к Победину. Такое милое, такое вежливое, такое благородное было это письмо! Оно начиналось так: «Милый и прелестный друг! Ваше искреннее признание было не только неожиданно, но и крайне лестно, не только лестно, но и трогательно»… Она знала его наизусть.

Каролина Ивановна не могла нахвалиться своей племянницей, помогавшей ей надеть длинное собачье пальто, укутывавшей её тёплым платком, смеющейся и сияющей.

За столом она говорила всем приятные вещи, даже привирала; расхваливала Лахту, где она никогда не бывала, какой-то лахтинской [148]жительнице, говорила какой-то старушке, днём бывшей на похоронах, что у неё, Анны, на этом же кладбище похоронена бабушка, хотя это было и неверно, пила рябиновку и наливки, не отказывалась от пирога с сагой и копчёного сига, пела высоким голосом, опять разводя большими руками, и, наконец, громко расплакалась, когда хозяин под гитару запел, блестя лысиной, «Среди долины ровные».

— Чувствительная девица — ваша племянница, Анна Петровна! — говорил Павел Ефимович, провожая Каролину Ивановну. — Чувствительная и утешительная, — добавил он, пожевав губами.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! — кивала та головою, ища руками рукава собачьего салопа и долго их не находя.

«Милый и прелестный друг! Ваше искреннее признание было не только неожиданно, но и лестно, не только лестно»… — твердила Анна, лёжа в постели и целуя скомканную подушку.

[149]
IX.

Ответ уже на второе письмо получила Анна и ещё послала, но самого его с тех пор не видала.

Со смутной тревогой прислушивалась она к разговорам за столом, где говорили о скорой мобилизации, о странном желании Павла Андреевича и его друга отправляться добровольно на Дальний Восток, о близком отъезде, разлуке.

Однажды, вернувшись от тётушки, она застала хозяйку расстроенной, ходящей по залу с платком в руке. Не снимая шапочки, она прошла в детскую и, встав перед топившейся печкой, спросила у Павлуши:

— Дитя, что с мамой?

— Что? — переспросил тот, не отрываясь от карточного домика.

— Что, с мамой? Она сердится, она плачет?

— За завтраком были картофельные котлеты, мама их не ела и плакала; она их не любит, а дядя Павел уехал.

— Дядя Павел уехал? — молвила Анна, не чувствуя тепла топящейся печки за спиною.

[150]— Уехал далеко, далеко! — с увлечением рассказывал мальчик, — уехал драться. Когда он приедет, он привезёт мне костяных солдат и саблю…

— Не спрашивал он обо мне, Павлуша, вспомни, не кланялся?

— Нет! — отвечал рассеянно ребёнок.

— Вспомни, дитя, вспомни! — настаивала девушка.

Подумав, мальчик поднял с улыбкой глаза и сказал опять:

— Нет, дядя Павел только велел мне расти и не быть трусом, — и снова стал ставить пёстрые карты, лёгкие и неустойчивые, одна к другой. — Отчего вы не снимаете шапочки, фрейлейн? Вы куда-нибудь пойдёте? — ласково спросил он, видя девушку печальной.

— Сниму, — сказала она и пошла мимо зала, где госпожа ходила взад и вперёд, одна, со скомканным платком в руках.

— Вы знаете, фрейлейн, брат уехал на войну? — громко сказала Варвара Андреевна.

— Да, мне Павлуша сказывал, — отозвалась та, входя, и ждала с трепетом, что прибавит госпожа, но та, походив и видя Анну ожидающей, заметила только:

[151]— Когда Соня придёт из школы, не забудьте переменить ей чулки.

X.

Долгим постом показалось Анне время, пока она не узнала адреса Павла Андреевича, такого далёкого, так часто меняемого; длинные недели потом казались мигом, когда проходило время от письма до письма, как от вехи до вехи. Она сама ходила в почтамт, так как писалось «до востребования», и чиновник уже знал её, заранее роясь в пачке и спрашивая её: «С Дальнего Востока?» — «Да!» — отвечала она, краснея и чувствуя, что взоры других обращаются на неё с вопросом: «кто — это? жена, сестра, любовница?»

Так прошла зима, весна, лето и осень уже близка была заключить круглый год. Равно они проходили для девушки, всецело занятой письмами друга, — такими нежными, такими благородными, — делающей аккуратно, но как бы автоматично, своё дело, весёлой, кроткой, покорной, покорной даже до того, что она не отказывала наотрез своему искателю, Павлу Ефимовичу Победину, [152]не говоря ни «да», ни «нет», живя в сладкой и беззаботной неопределённости.

Наконец, настала Пасха для её сердца: вернулся он и с ним вернулись новые мученья. Бывши однажды опять без неё у сестры, он не то заболел, не то поссорился со Скачковой, но перестал у них бывать. Письма приходили всё так же, и ещё чаще, но, зная его так близко, Анна томилась желанием видеть его лицо, слышать голос, который, может быть, прозвучит для неё теми же словами писем, — такими нежными, такими благородными.

И она решилась сама пойти к нему, храбрая любовью и сердечной простотою.

XI.

Хотя комната, куда ввели Анну, не отличалась особенно от виденных ею у Скачковых и их знакомых, но, случайно увидев себя в зеркале, девушка показалась самой себе такой жалкой, смешной, ненужной в этом светлом небольшом кабинете.

Зная от денщика, что дома только Пётр Алексеевич, Мейер, тем не менее, осталась, думая от него узнать новости о другом.

[153]На столе лежал разорванный конверт, развёрнутое письмо и начатый на него ответ. Узнавши сразу письмо за своё, Анна невольно пробежала глазами несколько написанных строк второго: «Милый и верный друг» и т. д.

«Какая небрежность — бросать так письма!» — хозяйственно и ревниво подумала Анна в то время, как за нею раздавался голос Дурнова:

— Здравствуйте, дорогая фрейлейн…

Он покраснел, очевидно, догадавшись, что письма замечены, и в смущении остановился. Девушка, повернувшись к нему, видела его в первый раз, не отвлекаемая Павлом Андреевичем. Он был высок, белокур, курнос и свеж, — ничего особенного, — тонок. Посадив Анну в кресло, он начал говорить сам, будто посетительница пришла только за его словами. Запинаясь, он говорил:

— Вы справедливо изумлены, видя это письмо на моём столе. Я крайне виноват, перед вами своим легкомыслием; поверьте, я так наказан вот уже этой минутой объяснения! Павел Андреевич ничего не знает об этой переписке; письма писал все я. Это была очень легкомысленная [154]шутка. Я очень виноват перед вами; я надеюсь, что вы также здраво смотрите на эту корреспонденцию. Я могу в любое время вернуть вам ваши письма. Не сердитесь, ради Бога! Счастливо, что эта опрометчивость не повлекла за собой возможных бедствий! Вот я вижу вас спокойной и храброй — и это меня утешает.

Он долго ещё говорил о том же, и лицо девушки с неизгладимым сельским румянцем было неподвижно, словно окаменелое. Когда он перестал говорить, она, будто очнувшись от сна, произнесла:

— Благодарю вас…

— Помилуйте, это была моя обязанность загладить вину этим признанием, быть может, даже запоздалым!..

— Я вас благодарю не за него, — я вас благодарю за письма. Для меня они были ответами Павла Андреевича; они сделали меня так надолго счастливой. Ваши слова мало изменили. И я вас прошу, если вы получите письмо не на ваше имя, не откажитесь отвечать… как и прежде, — добавила она тихо.

— Письмо от вас?

— Да, конечно Вы ответите?

— Да, — сказал он несколько удивлённо.

[155]Она встала, прощаясь, и с какой-то спокойной тоской обвела глазами комнату: диваны, стол, занавески, фотографии хозяев и друзей, старые сабли, скрестившиеся над оттоманкой, — и вышла, не смотря в зеркало.

XII.

Анна была спокойна и под венцом в некрасивой парикмахерской причёске, в белом платье, с фатой и свечой в руках. Она казалась весёлой и спокойной и за ужином — простая, радушная и не стесняющаяся. Павел Ефимович и Каролина Ивановна сияли, видя свадьбу как следует, как у всех, и даже лучше, чем часто бывает.

Утром в ночной кофточке, оставя спящего мужа в спальне, Анна прошла в кухню и, сев за кухонный стол, начала писать быстро, как ранее обдуманное: «Милый друг, моя любовь к вам остаётся непоколебимой…» Писала она, долго, временами вздыхая и сладко улыбаясь.


PD-icon.svg Это произведение находится в общественном достоянии в странах, где срок охраны авторских прав равен сроку жизни автора плюс 70 лет, или менее.